служба в дра что это

История гомельчанина, отслужившего два года в ДРА

По окончании школы Анато­лий Вдовенко, до этого никуда надолго не выезжав­ший из деревни Красное Гомельского района, и поду­мать не мог, что вскоре окажется в настоящем сред­невековье. А своеобразной машиной времени для даль­него и опасного путеше­ствия послужит обыкновенная военкоматовская повестка.

Спорное везение

— Я всю жизнь мечтал стать водителем, поэтому к моменту призыва у меня уже были права на вождение. Опыта, естественно, никакого. В 1987 году на медкомиссии в военко­мате меня спросили, где я хочу служить. Ответил так: хоть в десанте, хоть в морской пехоте, только не в стройбате. О том, что служба может обернуться командировкой в Афганистан, даже не задумывался.

Что мы тогда о той войне знали? Практически, ничего. В программе «Служу Советскому Союзу» однажды увидел, как наши солдаты мост построили, в кишлак продукты и медика­менты завезли. Обычно в этой телепередаче показывали вечера советско-афганской дружбы.

Между прочим, это, как потом выяснилось, было чистой прав­дой. Только далеко не всей.

На предложение служить в пограничных войсках КГБ согласился сразу. Когда уже в коридор вышел, ко мне какой-то офицер подошёл и тихо так про­изнёс: «Повезло тебе, парень. Погранцов за речку не отправ­ляют». Я тогда даже не понял сразу, о чём это он. Но если бы встретил позже, обязательно сказал бы ему: ошибаешься, браток…

Когда водитель, когда мул

— Служить попал в Крас­нознамённый Среднеазиатский пограничный округ в Керкин­ский погранотряд. Тогда это была Туркменская ССР. Пер­вые полгода — обязательная «учебка». Учился на механика- водителя и стрелка-наводчика БТР-70. По тем временам ещё новая машина, десять лет как на вооружение принятая. 14,5 мм КПВТ — почти пушка авто­матическая. Спаренный с ним 7,62 мм ПКТ. Круговое бро­нирование, скорость, прохо­димость… Я сразу в неё влю­бился.

Учили водить в любых усло­виях: по горным серпантинам, по бездорожью, по пустыни. Днём и ночью. Без фар, только по приборам ночного виденья.

Трудно, конечно, приходи­лось. К тому времени вроде и акклиматизация прошла, но нам, ребятам из европей­ской части страны, навер­ное, никогда не привыкнуть к среднеазиатскому климату. Днём жара несусветная, ночью холод собачий. Фляга воды на вес золота. Только пот, кото­рый ручьями, бесплатный. Но выдержал. Наш ротный иногда посмеивался: «Запомни, Толя! В горах ты не столько водитель, сколько вьючный мул».

Когда срок нашего нахожде­ния в учебном подразделении подходил к концу, слушок про­шёл, что будут набирать добро­вольцев в спецподразделения погранвойск. Об этих частях мы кое-что уже слышали.

Немного истории

— Раньше об этом гово­рить не полагалось, но сейчас можно. Дело в том что по мере нарастания сопротивления мод­жахедов нашему командова­нию становилось очевидным: к современной войне, да ещё пар­тизанской, наши войска подго­товлены слабо. Я не о «спец­уре» говорю, эти всегда готовы в глотку хоть чёрту вцепиться. А об основной массе солдат и офицеров…

Ведь одно дело на пара­дах шаг чеканить, танками да ракетами супостату угро­жать. И совсем другое — по горам за караванами бегать, или банды, в скалах засевшие гро­мить. Поэтому на самом верху было принято решение: на помощь «красной армии» бро­сить пограничников. Как наи­более подготовленных в воен­ном отношении, у которых и в мирное время служба проходит в боевых условиях.

Была и ещё одна причина. С началом боевых действий в Афганистане стали фикси­роваться попытки небольших банд душманов проникнуть на нашу территорию для соверше­ния террористических актов. Привычное патрулирование и наблюдение за линией границы гарантией от такого проникно­вения не служили.

Обстановка вынуждала охранять границу с двух сторон, внешней и вну­тренней. Причём внешняя зона должна была быть достаточно глубокой, не менее 100 кило­метров в глубину. Что-то вроде санитарного кордона.

Сначала пробовали орга­низовывать сводные боевые отряды, штук семь их, кажется, было. Но что-то пошло не так, и вместо них стали созда­вать мотоманёвренные группы (ММГ) и десантно-штурмовые манёвренные группы (ДШМГ). Каждый погранотряд создавал три, а то и больше ММГ и одну ДШМГ.

Мотоманёвренные группы комплектовались по-разному, исходя из возможностей погра­нотрядов. Вторая Керкинская, в которой я служил, насчиты­вала 120 человек. Некоторые были больше, до трёхсот. Воо­ружение хорошее: тяжёлые пулемёты, ЗГУ, станковые гра­натомёты, миномёты. Каждой группе обязательно установка «Град» придавалась. ММГ базировались на территории Афганистана, а вот десантно-штурмовые группы в отрядах на территории СССР дислоци­ровались. В постоянной готов­ности убыть на ту сторону гра­ницы для решения оператив­ных задач.

Только добровольцы — шаг вперёд!

— Перед самым выпуском из учебки нас построили и коман­дир задал один единственный вопрос: кто готов оказать интер­национальную помощь афган­скому народу и продолжить службу в ДРА? Шаг вперёд сделали почти все, пару чело­век всего отказались. Я пона­чалу растерялся, потом глянул на Славку — это одноклассник мой из Красного, вместе слу­жили — а он вопросительно на меня смотрит. Думаю, если откажусь, а Славка согласится, он же меня потом всю жизнь трусом считать будет. Стыда не оберёшься! А тот, как потом выяснилось, примерно то же самое думал. Так одновременно и шагнули.

Началась месячная подго­товка в ПУЦ — полевом учеб­ном центре. Вот уж где гоняли, вот где к войне готовили! Учеб­ное подразделение тогда сана­торием показалось. Не все выдерживали. Даже не столько физические нагрузки, сколько психологические.

Один парень, помню, ходил и твердил: какая разница где, всё равно убьют. А потом взял да и подорвал себя гранатой…

Подземный Шибирган

Друзья по оружию. На заднем плане — бойцы царандоя. 1988 год

Территория, где базирова­лась группа, занимала при­мерно шесть гектаров. Все бытовые и служебные помеще­ния располагались в блиндажах глубоко под землёй. Благо грунт позволял в землю прочно вгры­заться. Вынужденная необхо­димость: редкая ночь обходи­лась без того, чтобы по терри­тории ММГ «духи» не выпу­стили нескольких очередей из ДШК. Правда, редко этот огонь оказывался результатив­ным — близко подходить они боялись. У нас в центре лагеря прожектор мощный стоял, на 10 км в глубину периодически всю округу просвечивал. Плюс восемь постов боевого охра­нения по периметру, на каж­дом — два человека с ротным пулемётом ПК. Не забалуешь…

Быт за несколько лет пре­бывания был налажен осно­вательно. Даже баньку соору­дили. Кормили сносно. Много ль солдату надо: макароны, тушёнка, картошка, лук, мор­ковь, свёкла. Правда, всё это зачастую в виде полуфабрика­тов или в высушенном виде. Так ведь и мы не к тёще на блины пожаловали.

С водой вот только напряжёнка была. Мест­ную пить не рисковали, боялись заразу какую подхватить. Поэтому водовозку стерегли, как зеницу ока, без боевого охра­нения она в рейс не выходила.

Иногда в город выбраться удавалось. Вот где насмотрелся, как люди в прошлые века жили. Кругом антисанитария, которая нам и не снилась, женщины в чадрах, мужчины в чалмах… И практически каждый зло и настороженно на тебя зыркает. И бачата — пацаны по-нашему — бегают, попрошайничают. Ни тебе душа, ни воды из крана, ни туалета в нашем понимании. Всё арыки заменяют. Даже в сравнении с нашими среднеазиатскими республиками никакой цивилизации. Зато в какой магазинчик не зай­дёшь, мать честная: на прилав­ках самой захудалой лавчонки часы электронные, двухкассет­ники японские, джинсы амери­канские. В Союзе такое добро только по блату достать можно было или у фарцовщиков.

Афганца победить нельзя. Но его можно купить

— Первое моё боевое задание таковым назвать можно лишь с определённой натяжкой. Из Москвы прибыла группа офи­церов КГБ. У нас они переоделись в душманскую одежду, и однажды ночью на своём БТР я повёз их на встречу с афганской агентурой. Ехали без света, в полном молча­нии.

Когда прибыли на место встречи, мне строго-настрого запретили даже нос из-под «брони» высовывать. Ребята из охранения тоже в темноте растворились — лица агента не должен был видеть никто.

О чём там речь шла, я не знаю. Но догадаться нетрудно. Наши получали сведения о перемещениях и планах дей­ствовавших в окрестностях банд, об их количественном составе, вооружении. Навер­няка интересовались, можно ли убедить того или иного полевого командира перейти на сторону правительственных войск. Или, на худой конец, придерживаться нейтралитета. Такие случаи бывали. Другое дело, что полученную инфор­мацию приходилось проверять и перепроверять по нескольку раз. Афганца ведь победить нельзя, зато можно купить. Тому, кто заплатит больше, он и будет служить.

Свинцовые «кузнечики» и отдыхающий Рэмбо

Только отъехали киломе­тров 20 от Шибиргана, смотрю — впереди на дороге фонтан­чики пыли появились. Сначала подумал, что это кузнечики прыгают или саранча какая. В это время слышу в шлемофоне команду: «Все под «броню»! Нас обстреливают!». Только десант внутрь нырнул, как пули по броне шлёпать начали. Такие вот «кузнечики». А оста­навливаться и в бой ввязы­ваться нельзя. Во-первых, бес­полезно, во-вторых, нашим на выручку спешить надо. Так и ехали километров 10 под обстрелом непрекращаю­щимся. В Маймане прибыли, огрызнулись по-взрослому «духам» в ответ, те и ретиро­вались.

1989 год

Но больше всего Андхой­ская операция запомнилась. По уничтожению отряда полевого командира Джабора. Серьёз­ная банда была, человек под 300. Они в кишлаке Араб­шах обосновались. Несколько наших мобгрупп кишлак окру­жили и дали три часа для того, чтобы женщины, дети и ста­рики его покинули. Потом за бандитов взялись. Сопротивля­лись они яростно. Один даже пробрался по арыку и сада­нул по моему БТР из грана­томёта. В машину не попал, граната разорвалась недалеко от группы бойцов, которыми командовал сержант Эдик Цаплагин. Хороший парень, из Тулы. Он на выстрел мгно­венно среагировал и собой ребят прикрыл. За что впослед­ствии орденом Красной Звезды посмертно был награждён.

Видим, дело серьёзный обо­рот принимает. Тогда командир вызвал на подмогу десантно-штурмовую группу. Вскоре появились вертолёты, из кото­рых 60 спецназовцев выско­чили. Да каких! Рэмбо знаме­нитый на их фоне — цыплё­нок не оперившийся. Мы и сами сообразить не успели, что к чему. Трескотня автомат­ная, взрывы и через несколько минут тишина. У «спецов» ни одной потери, а «духи», кто в живых остался, в плену. Вот это работа!

Здравствуй, мама!

Так что всё обошлось. Никто нас в эти дни особо не тре­вожил. Мы лишь с завистью наблюдали, как в небе посто­янно барражируют вертушки, защищавшие собой транс­портные «борты», которые один за другим увозили наших ребят домой. Сами мы пере­секли границу 22 февраля 1989 года, через неделю после того, как генерал Громов на мосту Дружбы объявил, что за его спиной не осталось ни одного советского солдата.

Торжественно на границе нас никто не встречал. А чего чествовать тех, кто «там не был»?

Сформировали команду из трёхсот человек белорусов, украинцев, прибалтов, рус­ских и отправили самолётом из Душанбе в Минск. Вот там и журналисты были, и девушки с цветами. Потом на поезде до Гомеля. В три часа ночи при­ехал, на такси домой прика­тил. Родители проснулись, батя заспанный на крыльцо выхо­дит, а я докладываю: «Ваш сын вернулся из Афганистана, добросовестно выполнив свой интернациональный долг!». А на груди медаль «За отличие в охране государственной гра­ницы» поблескивает. Отец за сердце, мать в слёзы. Но это уже слёзы радости и облегче­ния были. Они не горькие…

Источник

Записки Афганистанца К 30-летию ввода войск в ДРА

Фрагменты воспоминаний напечатаны в журнале «Сибирский край» (выпуск 12).

На фото наш первый комбат Маркин Николай Кузьмич (фото приблизительно 70-ых годов).

27 декабря 2009 г. исполняется 30 лет со дня ввода СССР войск в ДРА
(отрывки из повести)

«Афганистанцем» меня стал называть мой дядя Владислав Игоревич, когда я возвратился со службы из ДРА. Как я очутился в той стране, как служил – об этом мои записки.
О вводе Советским Союзом ограниченного контингента войск в ДРА было объявлено в конце декабря 1979-го года. В то время я после окончания «учебки» войск связи служил в Свердловске. И здесь, на Урале, казалось, что Афганистан находится в недосягаемой дали.
Помню, стояли крепкие морозы, а нам приходилось допоздна вкалывать на строительстве боксов для автомобилей. Ещё в «учебке» я больше морально, чем физически устал от нескончаемых строительных работ. Мы и на занятия толком не ходили. Постоянно нас увозили за город, где велось строительство на объекте нашей воинской части. Так мы и учились: стали неплохими малярами, штукатурами… Кто кем. А вот свою воинскую специальность мастера по ремонту радиостанций я так и не освоил, хотя в моём военном билете стоит оценка «отлично» за окончание учебного подразделения. Экзамены все сдал на «отлично». А сдавали очень интересно: сказал несколько слов по билету – получи высшую оценку. Такая же оценка автоматически выставлялась отсутствующим на экзамене по причине несения службы в наряде. Это считалось святым и вместо того, чтобы проэкзаменовать бойцов в другой день, им заочно ставили самую высокую оценку. В общем, армейская показуха коснулась всех с первых дней. Но должен заметить, что нас ещё неплохо обучили маршировать. Строевой подготовке времени уделялось достаточно. У нас ведь нередко проводились строевые смотры, на которых присутствовало высшее военное руководство Уральского военного округа.
Я надеялся, что вся эта стройка и муштра прекратятся с окончанием учебного подразделения. Да не тут-то было. Для дальнейшего прохождения службы я был направлен в один из военных городков Свердловска. Муштра там присутствовала символически, зато строительством пришлось заниматься ещё больше.
При всем моем уважении к строительным войскам призывался я не в них и совсем иначе видел свою службу. А на новом месте службы мы работали до позднего вечера. Всё строили, строили…
Одно развлечение было у нас – утренние разводы, проводимые командиром батальона майором Лебедем (не Александром Ивановичем, однофамильцем). Народ стоит перед комбатом, а тот, как артист разговорного жанра, что-нибудь говорит. Говорил он по делу, но в такой необычной форме. Вот, например, увидел он накануне, что солдат ремонтировал автомобиль, лёжа под ним. А автомобиль стоял на домкратах, и находиться под ним без дополнительной страховки категорически запрещено. Вот как рассказал об этом комбат дурашливым голосом: «Я наклонился к тому солдатику и спрашиваю: «Ты бабушку щупал? Нет, говорит, не приходилось. Так что же ты тогда под машину залез? А как рухнет она с домкратов на тебя, что я твоим родителям тогда скажу? Как же так, вы совсем не бережёте себя. Ведь такие молоденькие. Никто почти ещё и женщин-то, значит… Эх, вы».
Так нам комбат разъяснял необходимость соблюдения техники безопасности, а под бабушкой в своей речи он имел в виду девушку. Это он так шутил.

Несколько дней назад было объявлено о вводе Советским Союзом войск в Демократическую Республику Афганистан для оказания интернациональной помощи афганскому народу. Что это за помощь и так ли уж она нужна афганцам – об этом мы тогда не задумывались.

В день отъезда в дальние края нас привезли в свою дивизию. Там состоялся краткий митинг, после которого колонна машин направилась к поезду. Помню, что какая-то старушка, глядя нам вслед, осеняла нас крестным знаменем. Меня тогда это удивило: не на войну же едем, а для оказания помощи…

В обычные пассажирские вагоны спецпоезда нас посадили вдали от города, и мы двинули на восток. Состав направлялся в город Термез, приграничный с Афганистаном. По пути иногда рядом оказывались другие поезда с солдатами. Мы писали на бумажках, откуда едем и прикладывали листки к стеклу. Таким же образом получали ответ. В ДРА ехали солдаты со всего Союза и даже из наших зарубежных групп войск. На станциях, где приходилось останавливаться для пополнения припасов, нас загоняли на дальние пути, и объявляли как туристический поезд. Это всех веселило.
С интересом мы наблюдали, как зима исчезает на глазах. Снега за окном становилось всё меньше. Затем он пропал совсем.

Прибыли в Термез. У вокзала в ожидании транспорта, который должен был нас доставить на место временной стоянки, познакомились с военнослужащими, вызванными для переподготовки, так называемыми «партизанами». Они возвращались из Афганистана. Это были жители близлежащих республик. Их призвали на период постепенного ввода войск. Сразу ведь невозможно ввести регулярные части в необходимом количестве. От «партизан» мы и узнали, что в ДРА полным ходом идёт война. Много потерь с нашей стороны. Помню, как один из «партизан», усатый мужчина, задумчиво произнес, глядя на нас: «Можно сказать, вам просто не повезло, ребята».
А в средствах массовой информации боевые действия по-прежнему называли интернациональной помощью.
В Термезе мы расположились в производственных помещениях воинской части, ушедшей в Афганистан. Казармы заняли до нас. На следующий день нашу часть, сформированную на период следования поездом, выстроили на плацу и прибывшие из ДРА «покупатели» (офицеры боевых частей) стали отбирать для себя солдат.

Я был зачислен в соответствии со своей воинской специальностью в ремонтно-восстановительный батальон (рембат). Представителем батальона, в который определили меня, был капитан Ключник. У него было лицо не высыпающегося человека. Капитан сообщил, как только настанет лётная погода, так нас и переместят в Афганистан.
Семь дней мы ждали, пока просветлеет небо. Жили в тех же неприспособленных для этой цели помещениях. Благо, у каждого имелись с собой матрас, подушка и одеяло. Всё это было брошено на бетонный пол. Спали, естественно, не раздеваясь. А днём мы оставались практически предоставленными самим себе. Нет, утром и вечером перекличка личного состава производилась. Некоторых даже забирали на работы, а остальные шатались по территории части и окрестностям. Наш капитан, ранее служивший в Термезе, только предупредил, чтобы далеко не заходили. Можно попасть в неприятную ситуацию. В лучшем случае патруль заберёт на «губу» (гауптвахту), в худшем – есть шанс лишиться жизни уже здесь: русских солдат в этих краях не жалуют. Но в это мало верилось. Мы тогда и слыхом не слыхивали о национализме и мусульманском экстремизме в нашей стране. Знали лишь про интернационализм и к словам капитана отнеслись скептически. А зря. Один солдатик из батальона был обнаружен мёртвым на окраине Термеза. Сколько-то человек попадало на гауптвахту, но их быстро отпускали, узнав, куда они следуют в ближайшие дни.
Из того времени запомнилось, что вино (обыкновенная «Чашма») на родине изготовителя стоило заметно дешевле, а вкус имело не хуже, чем у марочного.
В воздухе витал дух анархизма…

К месту дислокации прибыли благополучно уже затемно. С удивлением смотрели на небо, расчерчиваемое трассирующими пулями и сигнальными ракетами. Батальон выстроили полным составом и объявили шокирующую весть. Оказалось, что наш комбат, узнав, что мы по какой-то причине сели в Баграмском аэропорту, а не в Кабуле, поехал нам навстречу со своим водителем-«партизаном» на «уазике». В дороге автомобиль обстреляли басмачи (именно так первоначально называли душманов) и комбат погиб, получив несколько пуль в голову. Его водитель, сам раненый, видя, что командиру ничем не помочь, схватил его и свой автоматы и сумел укрыться недалеко от дороги. Оттуда наблюдал, как четверо бородачей подошли к машине, посмотрели на тело комбата и ушли. Говорили, что комбат был строгий, но справедливый человек. Его уважали. Звали его Маркин Николай Кузьмич.

Обязанности командира батальона какое-то время исполнял начальник штаба майор Полищук. Добрый такой, суетливый дядька. На военного мало похож. Кажется, он в армию пришёл из запаса. Полищук всегда прицеплял к автомату диск от пулемёта Калашникова. Туда патронов входит больше, чем в два обычных магазина. Очень удобно.

Проходя службу в Афганистане, мы считались ограниченным контингентом, а не группой войск. Тем не менее, некоторые солдаты втихаря делали себе татуировки с буквами «ГСВА» (группа советских войск в Афганистане), обижаясь на слово «контингент». Помню, как эту аббревиатуру придумывал боец Славка по прозвищу Сява, а потом выколол её себе на фоне пейзажа с горами. Пейзаж красовался на предплечье Сявы.
А вот один молодой лейтенант, Стас Кулешов, балующийся сочинением собственных песен, называл себя «афганским иностранцем». Например, в его песне, сочинённой в летний период обострения желудочных расстройств, имелся такой куплет:

Я в палатку иду, меня гонят друзья,
Уходи, мол, подальше зас. нец.
А куда я пойду, в ДРА я служу,
Я афганский теперь иностранец.

Через 4 месяца службы в Афгане нам доставили обычные металлические кровати. Валяться на них после нар казалось блаженством. Но вот какой парадокс. Первые ночи на этих койках никто не мог уснуть. А на нарах, остававшихся в караульной палатке, спалось за милую душу.
Батальон был полностью укомплектован прапорщиками, а поначалу их было, помнится, не более двух человек. Это ведь сверхсрочники и за кордон, как нам объясняли, они ехали добровольно.
В нашей небольшой роте появилось четверо прапоров. Один из них по фамилии Мошняга был назначен старшиной роты. Ещё трое – Пьянков, Зыков и Дубянский стали командирами взводов.

Я однажды помог Деду в его творчестве. Как-то вечером, сидя с солдатами в палатке и читая свои эпиграммы, Пьянков сказал:
— Про всех сочинил, а про Сократа не могу ничего срифмовать.
Сократ – так звали одного прапорщика в батальоне. Он прибыл из Ташкента и всех удивил своим древним именем. В Ташкенте Сократ работал на авиационном заводе, а в Афган завербоваться его заставила жена по его же рассказам. Послала его за «длинным рублём». Сократ был сугубо гражданским человеком. Командовать солдатами толком не мог. Любил потрепаться с ними о том, о сём. Поэтому, узнав, что Дед не может сочинить про Сократа эпиграмму, я вспомнил сократовские привычки и экспромтом выдал:

Пи…ол и демократ –
Это прапорщик Сократ.

В палатке наступила короткая пауза, после чего раздался дружный хохот. Дед тоже засмеялся, но мне показалось, что ему стало немного досадно оттого, что он не смог сочинить что-то подобное про Сократа. Наверное, он подходил к поэтическому процессу более творчески.
Заметной личностью был наш старшина Мошняга. Он знал множество всяческих шуток-прибауток. Любимой его приговоркой было «аля франсе пи…дохен шварц». И чего только он не обозначал этой фразой. А ещё Мошняга знал множество матерных частушек и нередко исполнял их перед солдатами. Зайдёт, например, в роту в добром расположении духа и запоёт с порога:

Поезд к станции подходит,
На путях сидит медведь.
Помогите ради бога
Ему валенок надеть.

Мошняга, конечно, выражался более конкретно: указывал, куда именно надеть тот валенок.
Уже после дембеля я узнал, что старшину тяжело ранили в Баграме, но жив курилка, и дай Бог ему всего. Мы его любили за непосредственный характер и весёлый нрав, хотя он при случае становился суровым, если того требовала обстановка.

Прибежал лейтенант Иванов с группой бойцов. Стали прочёсывать местность. Я спрыгнул в овраг, уходящий в сторону Кабула. Вдалеке различил непонятный звук. Офицер, стоящий наверху, тоже обратил на это внимание и велел дать очередь в ту сторону. С досады, что не удалось захватить нарушителей и со злости на Валеру, я разрядил свой автомат в темноту.

Наступило 31 декабря 1980-го года. Мы готовились к встрече 1981-го, дембельского для меня года. Спиртного не было. Накануне командованием батальона проводились мощнейшие шмоны, и было сказано: если кто попадётся в пьяном виде на Новый год – немедленно будет отправлен на «губу». Гауптвахта не столь страшила, но пить «под одеялом» тоже никому не хотелось. Вот мы и решили на этот раз ограничиться чайком, коли уж начальство так «рексовало».
Но не чаем единым жив солдат. Это я к тому, что нами были запасены осветительные ракеты для новогоднего салюта. Однако до полуночи оставалось ещё несколько часов, а руки уже чесались: так хотелось «салютнуть». И мы не удержались. Я, Виталька Монастырский и ещё пара солдат зашли за палатку и по команде выпустили в воздух ракеты. Небо озарилось разноцветными огоньками, но тут же раздался голос из темноты:
— Кто это сигналит, мать вашу?!

Потом наступил Новый год по местному времени и, несмотря на запрет, в ночное небо со всех сторон полетели ракеты и трассирующие пули. Стреляли с территорий всех частей, расположенных поблизости. Бойцы нашего батальона повыскакивали из палаток и смотрели на просветлевшее небо, разукрашенное пиротехническими звёздочками и трассами пуль. Увидели, как неизвестный нам мастер-пулемётчик, настоящий художник, трассерами нарисовал на небе цифру «81». Кто-то закричал: «Дембель давай!» Тут уж не выдержали и мы и стали запускать в высоту ракеты, не обращая внимания на присутствующих рядом офицеров и самого комбата. Тот только и делал, что бегал от одного «ракетчика» к другому, а потом махнул на это дело рукой и вместе со всеми смотрел в небо.
После полуночи объявили отбой, и мы улеглись на кровати, но не спали.

Наказывать Витальку, взявшего на себя вину за запуск ракет, командир роты не стал. Незлопамятный он был человек. Он даже в день рождения собственной дочери не стал на радостях долбить по нам из автомата, как неожиданно выяснилось.
Так мы встретили 1981-ый год. До приказа об увольнении из рядов Советской Армии призывникам весны 1979-го оставалось около трёх месяцев…

Источник